первая и последняя глава

Разлагающая весна

первая и последняя глава

***

Чёрное полотенце непринуждённо лежит в небольшой стопке белых, но быть его там не должно.

Зеркало отражает моё отстранённое лицо с новыми морщинами и пигментными пятнами на коже.

Чёрное полотенце в стопке белых.

Мать всегда говорила, что аккуратность и любовь к порядку – главные достоинства женщины. Я принимала это как данность. Вся моя жизнь похожа на квест, который нужно не просто пройти – нужно пройти его с блеском и с лёгкостью, а каждая сопутствующая при этом вещь имеет своё место, где и будет лежать.  

Я открыла кран и плеснула водой в лицо. Со мной что-то не так.

Голос ведущего фоном доносится из зала.  Мой план на день включает в себя разработку документов для группы активисток, покупку продуктов и чтение самой скучной книги на планете.

Сегодня наступила весна. 10 дней до моего 30-го дня рождения. Мама давно просила позвонить ей, и я откладывала звонок раз за разом, выдумывая всевозможные причины.

Но единственное, что занимает мои мысли сейчас, перед зеркалом в ванной   – чёртово полотенце.

Это вовсе не первый раз. Я раскладывала полотенца по их цвету каждый вечер и точно знала, как отличить чёрный от белого. И всегда, когда тряпка оказывалась не на своём месте, чувствовала себя голой. Как будто бы клетки кожи постепенно отпадают, открывая мои внутренности кому-то,  кто делает это.

Что-то сводит меня с ума.

Ведущий всё ещё пытается  рассказать о том, как прекрасно нам живётся при демократии, как здорово, что наши дети носят синие галстуки и гордятся этим.

Я повернула голову в сторону коридора, где звонил телефон. Отражение испуганно смотрело из-за стекла, карие глаза этой женщины затуманены.

Поднимаю трубку.

- Можем сегодня встретиться? - Его голос звучит так же уверенно, как и всегда. У меня пересохло в горле.  Что, если когда я вернусь, полотенце вернётся на своё законное место?

- Кристиане?

- Конечно, можем. – Пытаюсь улыбнуться, представив его лицо.

Мы познакомились три года назад, когда была такая же освежающая весна, как и сейчас.

Красивый мужчина около 40 шёл мне навстречу, и я бы не обратила на него внимания, если бы не муха. Может показаться странным, но мы познакомились благодаря насекомому. Эта тварь летала и летала, пока мои ладони не  прихлопнули её прямо под носом у мужчины. И стало так стыдно, как бывало только в детстве. Когда мать заставала меня за чем-то не очень приличным.

Солидный серый костюм, вычищенные туфли. Атрибуты серьёзного человека. А главное, при деньгах.

- Ловко вы её! – Он как-то неожиданно засмеялся. Вокруг губ сгрудились маленькие морщинки.

Его машина нравилась мне, может быть, даже чуточку больше, чем он сам. Чёрный сверкающий «Трабант». Мы приезжали в его квартиру с особенной планировкой, пили сухое полусладкое и много разговаривали. Существовала только одна тема-табу. Его работа.

Работа Арнольда это то, о чём я никогда не спрашивала и о чём он никогда не говорил. По началу это немного раздражало, скорее даже удивляло. Но ко всему можно привыкнуть со временем.

 

Я возвращаюсь в ванную и кладу чёрное полотенце на батарею. Мозг лихорадочно подкидывает всё новые причины не говорить Арнольду о моём сумасшествии. Если быть точнее, это касается не только его одного – мне не поверит никто.

Подруга Алиса рассказывала, что меня и так считают женщиной, как это называется, «немного не в себе». Так говорили почти все наши общие знакомые, которым удавалось сблизиться с Алисой, но только не со мной. Даже активистки, с которыми мы верим в абсолютно одинаковые идеи и имеем идентичные представления, иногда бросали на меня не слишком приветливые взгляды.

Кристиане Фишер.

Странная и, похоже, сумасшедшая. Приятно познакомиться.

***

Я разглядываю мясо на верхней полке своего холодильника. Хорошее и качественное мясо. Мне всё в нём понравилось. Что-то подобное я ела последний раз, наверное, лет 6 назад.

Свежая красная говядина расположилась в холодильнике так, как будто это была не решётчатая полка, а какая-нибудь перина. И проблема здесь только одна.

Раньше она лежала на столе.

Мне давно пришлось смириться с чёрным полотенцем, путешествующим по квартире. Сначала оно не покидало пределов ванной, но уже скоро перебралось в комнату, потом в зал и сейчас висело на кухонной люстре, немного покачиваясь. Форточка резко распахнулась от порыва ветра.

Я прислоняюсь к стене и обессиленно смотрю в потолок.  

Такой же серый, как глаза Арнольда, как небо за окном, как выцветшее полотенце.

Из одного глаза непрерывно течёт солёная жидкость, но второй почему-то остаётся сухим. Капли дождя разливаются по стёклам, по карнизам, по улицам.

Захлопываю дверцу холодильника. Мой тридцатый апрель отдаёт разложением, и что-то во мне исчезает, растворяется, высасывается.  Представляю, как мясо в своей полупрозрачной упаковке летит из окна, пропитываясь дождевой водой, плюхается прямо в грязь и остаётся лежать там, никому не нужное.

Медленными шагами бреду в комнату и ложусь. В голове самопроизвольно возникают мысли об Арнольде, и это единственное, что как-то утешает в последнее время. Я часто мечтаю перед сном. Выдумываю, как мы едем в чёрном автомобиле по улицам Берлина, покупаем лимонад в первом попавшемся ларьке и продолжаем свой путь на какой-нибудь пикник. У нас никогда не было пикников.

Иногда начинает казаться, что в наших отношениях нет никакого смысла. Вряд ли кто-то будет думать об этом, оказавшись прижатым к стене и чувствуя поцелуи на шее, но что потом? В чём вообще смысл любви?

Я помню, что в детстве просто мечтала о том, чтобы полюбить кого-то, а главное, чтобы любили меня. Все эти романтические и высоконравственные книги о «великом чувстве» вполне способны превратить впечатлительную девочку в страдалицу, которая в каждом встречном мальчике видит только потенциального любовника. А смогу ли я любить в нём это? А вот это?

Но в конечном счёте такие девочки приходят ни к чему. В 12 я могла ответить на вопрос «Что такое любовь?» без малейших раздумий, хотя у меня никогда её не было. С годами времени требовалось всё больше.

А сейчас понимаю, что просто не знаю, что это.

Я проснулась от резкого толчка и не могла вспомнить, что мне снилось. Может быть, моё тело падало во сне. Или кто-то стрелял прямо в сердце, и пуля впивалась в мягкие ткани, засев в них, словно в гнезде.

Из открытой двери в комнату видна часть коридора, и я вижу, как по стене медленно движутся тени. На кухне горит свет, который никто не включал, отражая подвижное что-то, притаившееся там.

Ни единого звука. Я не знаю, сколько проспала, даже не помню, сколько было времени, когда засыпала. Чувствую, как руки дёргаются, будучи неспособными лежать спокойно.

Оставляю тапочки, уже покрытые еле заметным слоем пыли, рядом с кроватью. Подарок Арнольда. Но их подошва настолько тяжёлая, что чудовище на кухне сразу услышит мои шаги. Оно по-прежнему трясёт своими огромными лапами, свесив их с потолка.

Я медленно выхожу в коридор и двигаюсь в сторону его прибежища. Маленькие неслышные шажочки, сантиметр за сантиметром. В руках у меня ножка от табуретки, которая отломилась пару месяцев назад. Тени на стене шевелятся так же размеренно, учащая этим биение моего сердца.

Но чудовище нападает снизу. Я опускаю глаза и вижу торчащую из моей ноги иглу. Конец её кокетливо выглядывает наружу, проколов тонкий слой кожи, в обрамлении красных струек.

Кровь продолжает течь на пол, пока я высчитываю положение чёртовой иглы, в котором ей не оставалось ничего иного, кроме как впиться в стопу напуганной бедной женщины. Подходящих причин не было.

И тогда я, наконец, закричала.

***

- Потанцуй для меня, Крис.

Мы сидели в зале, и это был первый раз, когда он не повёз меня к себе. Радио извергало из себя незамысловатую мелодию. Арнольд развалился на диване, щёки его раскраснелись, как у молодого парня, впервые выпившего вина. Его рука на моём плече, и я вижу, как отсвечивает перстень в отражении стеклянных дверц шкафа, который стоит напротив.

Я так расслабилась, что моя голова всё ближе клонилась к нему.

- Почему у тебя полотенце на шкафу, Крис? – Он засмеялся так же, как в день нашего знакомства, и морщинки так же окружили его губы.

Я чуть было не вскочила с дивана и вздрогнула, как будто бы получила тычок в ребро.  Мои глаза бегают туда-сюда и, наконец, остановливаются на белом пятне вверху. Край полотенца небрежно стремится вниз.

- Ох, видимо, я забросила его туда во время вчерашней уборки, милый, - изо всех сил пытаюсь растянуть губы в улыбке, но ничего не выходит.

- У тебя всё в порядке?

Его лицо выглядит действительно обеспокоенным. Я так устала от всего, что происходит со мной в эту дрянную весну, а его серые глаза такие участливые и понимающие, что мои нервы не выдерживают.  

- Я схожу с ума, Арнольд, просто схожу с ума и не знаю, что делать. Эти полотенца передвигаются по квартире, а началось всё с того, что они просто менялись местами по стопкам, ты знаешь, я всегда раскладываю их по стопкам, чёрные с чёрными, а белые с белыми. И вот теперь они постоянно оказываются в разных местах, а однажды, около двух недель назад, чёрное полотенце висело на люстре и раскачивалось там, а из коридора это смотрелось, как будто бы там чудовище, и…

Он ударил меня. По лицу.

Где-то в голове мелькают образы, вот он смеётся, вот улыбается, вот задумчиво смотрит на меня, но всё не то, где же оно? И тут до меня дошло Я никогда раньше не видела, как он злится.

На лестничной клетке остановился лифт. Зазвонил телефон.

Я продолжаю с полуоткрытым ртом смотреть на Арнольда, пока он резко встаёт и идёт в коридор к трубке.

- Да? Кто это? Конечно, она дома, сейчас позову, подождите.

Подхожу к нему, не дожидаясь окрика, и забираю трубку из рук. Алиса оживлённо рассказывает последние сплетни, упрекает в пропуске последней встречи активисток, совершенно не смущаясь того, что в квартире посторонний мужчина.

- Извини, не могла бы ты позвонить чуть позже?

Мой голос кажется гулким, и я ожидаю вот-вот услышать эхо, отлетающее от стен.

Но слышу хлопок входной двери. Арнольд ушёл.

***

Моим самым красивым платьем до сих пор остаётся то самое чёрное и кружевное, в котором я когда-то впервые ходила в ресторан с Арнольдом. Его короткие рукава прилегают неплотно, но мягко обволакивают руки, и я всегда чувствую какой-то необъяснимый приток сил, надевая это платье. Оно будто бы магнетическое.

Шкатулка с золотом, которая практически всегда одиноко ютится в углу стола, хранит золото. Оно казалось мне каким-то излишне вычурным, слишком ярким и кричащим. Но сегодня пришло его время.

Я аккуратно разложила баночки с заграничным кремом и убрала со стола ненужные вещи, набив ящики до предела, попутно разглядывая старые журналы, письма, заметки.

Всё это могло бы уже давно оказаться на помойке, но что-то мешало мне избавиться от бумаг.  Я с самого детства питала к ним какую-то слабость, копила их и очень любила читать.

Меня уже совершенно не удивляет неиспользованный пакетик чая, подвешенный к лампе и невероятно неуместный здесь. Я просто сняла его, пошла на кухню и заварила. Мои руки обнимают широкую чашку с горячим напитком, и так проходит около получаса. Чай остыл и превратился в невкусную жидкость, которая отправилась прямиком в раковину.

Полотенца расположились каждое в своей стопке, все продукты в холодильнике лежат на своих местах. Люстра висит неподвижно, а на шкафу в зале ничего нет.

Я медленно иду по коридору, рассматривая пол в поисках иголки, воткнутой между досок. Все углы лишились родного слоя пыли, который всегда был заметен только лишь мне одной как рьяной любительнице чистоты.

Комната выглядит нежилой. Идеальный порядок. Цветы в горшках, фотографии на стенах, всё кажется чужим. Какая-то неизвестная женщина с волосами шоколадного цвета и карими глазами, активистка, борющаяся за мир и влюблённая в недоступного мужчину, жила здесь, но это была не я. Просто не могла быть.

Майское солнце на улице дарит свой тёплый свет всем желающим, врываясь в окна и припекая играющих мальчиков, с которых текут извивающиеся червяки пота.

Я не знаю наверняка, что случится, когда таблетки окажутся в моём желудке и будет ли их достаточно. Но есть возможность узнать.

Я беру горсть белых комочков и закидываю в большую кружку с водой. Они растворяются медленно, с каждой секундой распадаясь на еле заметные кусочки, превращаясь, в конце концов, в оседающую пыль. Я выпила всё целиком.

Ещё две горсти и две кружки. Похоже на колдовской ритуал.

Голова опусткается на подушку, и я по привычке думаю об Арнольде. Мы помирились через пару дней после того случая. Его голос был таким же уверенным, как и всегда, когда он позвонил мне и снова пригласил к себе. Как будто бы ничего не было.

Все наши разговоры крутились вокруг одного и того же, но главный вопрос так и не прозвучал вслух. Он не назвал меня сумасшедшей. Но ничто уже не могло разуверить в том, что я ей являюсь.

Глаза наливаются тяжестью и смыкаются, скрывая от меня комнату с серым потолком. На открывшемся чёрном фоне вдруг появились белые лошади. Они дёргаются, скачут и встают друг перед другом на дыбы. Абсурд. Мне смешно, но совсем нет сил, чтобы засмеяться.

Вдруг появилась тошнота, сопротивляться которой бесполезно. Чуть свешиваю голову и даю рвотным позывам свободу. Смесь чего-то буро-коричневого с кусками пищи проливается прямо на тапочки, которые ютятся у кровати.  

Лошади ржут, стучат копытами и продолжают неловко дёргаться. Их ржание постепенно представляется мне всё более и более похожим на человеческий голос. Или, может быть, смех?

Что-то стучит, и это не лошадиные копыта. Хлопают двери.

Голоса приближаются, и я понимаю, что они мужские. Уже совсем рядом.

Выключатель щёлкает, но света нет. Только белые лошади. Пытаюсь открыть глаза, но что-то мешает, как будто бы два тяжёлых предмета лежат на веках, вдавливая их в белки.

Усилие. Ещё немного. Один глаз приоткрылся наполовину, и я еле различаю Арнольда, который расплывается в отвратительное чёрно-серое пятно. Рядом с ним снуют двое каких-то мужчин в таких же красивых костюмах.

- Спи, дорогая, спи, - улыбается мне Арнольд. – Наконец-то всё закончилось.

Лошади стучат копытами и ржут, и откуда-то издалека я слышу бесконечный разговор чужих людей, ничего при этом не понимая.

- Да, они здесь, где мы их в прошлый раз оставили.

- А чайный пакетик-то сняла.

- И полотенца поди как следует разложила. Вот же странная баба.

- Сжигаем документы, к чёрту их.  

В ушах нарастает звон.

- Ну, наша работа сделана. Объект оставляем?

- Самоуничтожится. –  Смеющийся голос, который я слышала тысячу раз в телефонной трубке, на улице, в машине и шепчущим мне на ушко.

Энергии, чтобы злиться не было. Плакать тоже.

Лошади постепенно исчезают, и на их месте остаётся бездонная пустота.

Eindpunt.