Три весенних чуда

Когда небо становится персиковым, хотя до сезона персиков ещё далеко, мир, сосредоточенный поутру в окнах вагона метро, начинает расширяться. Медленно-медленно раздвигает он свои границы — то на плечо пыльца просыпется, то внезапно расчихаешься, потому что ивовые котики нос щекочут.

Так, постепенно, мир учится существовать вне рамок. Им на смену приходят мягкие, расплывчатые переливы и время от времени взволнованные всплески. После каждого такого экзальтированного всплеска что-то в мире исчезает, покрывшись мягкой пастельной крошкой, и остаётся только дымчатый его силуэт. Мало-помалу мир, напоминающий теперь ленивый прибой, забирает к себе вещи, его наполняющие, чтоб превратить в сокровища на морском дне. Мир мерно раскачивается и мирно посапывает, убаюканный своими же движениями, и растворяется в золотисто-тягучем ощущении покоя. Мир заворожен собственным преображением, превращая промежуточный этап в настоящую историю, и он совершенно прав, его действия так безукоризненно правильны, как верны все интуитивные действия, соскользнувшие в последний момент с краешка сознания. Трансформация — это и есть история, которую можно наблюдать не только во время её проишествия, но и после, в цветастом междустрочье результатов. Умиротворение пахнет солнцем и водорослями, и этот неожиданный коктейль приманивает к себе морской бриз — поэтому, выйдя однажды на пустынные, предрассветные улицы города, можно почувствовать тихую тоску, которая бывает только у моря.

Море начнётся с луж, в которые упадёт небо и будет лежать там, созерцая своё отражение наверху, в разлившихся голубых акварелях. Небо и земля поменяются местами, и никто не заметит, как на закате не замечают исчезнувшую линию горизонта. Она, за день нагретая донельзя, расплавляется и оплывает в море. Поэтому единственным, что может отделить небо от моря, становятся оранжево-розовые разводы на воде у самой кромки, там, где она соприкасается с заливающимися янтарным хохотом облаками. Шум прибоя — шорох первых листьев и хруст прошлогодней пожелтевшей травы — выбивает в голове новый ритм неизвестного пока ещё стиха. Корябает его перьевой ручкой, кляксы вгрызаются чернильными зубками в затёртую бумагу, и поэтому в конечном итоге от стиха остаётся пара-тройка наиболее разборчивых строк, которые поспешно, даже бесцеремонно влезают в голову, на некоторое время безраздельно завладев вниманием. Тогда под одобрительный рокот волн зарождается первая мантра: «Расползался закат к неведомым берегам, оплывало море лазурью к моим ногам». И эти две, на первый взгляд незамысловатые, строки приобретают жемчужный блеск и матово поблёскивающий ореол из серебристой пыли вокруг. Из простого описания окружающей действительности они превращаются в настоящее волшебство, не прирученное, не уговорённое сотрудничать, но подловленное в совершенно естественной, органичной форме, и оттого ставшее во сто крат прекраснее.

Да, существует несколько видов волшебства, но всего четыре сказки, которые мир может нам рассказать. Мы сидим у него на коленях, весело болтаем ногами и дразним Вселенную, которая в стремлении цапнуть что-то беспечное и бойкое напоминает кота. Пока начнётся сказка, успеет вспыхнуть не одна ссора, но так же успевают зажить раны от жарких перепалок.

Четыре сказки, всего четыре сказки, но мир каждый раз забывает начало каждой из них и на ходу выдумывает новое, чтоб потом, едва переведя дух от последней рассказанной истории, тут же забыть все, что было рассказано. Сказки начинаются по-разному, и не в этом ли прелесть жизни. И в каждой из сказок должно обязательно произойти три чуда — одно открывает страницу, другое её переворачивает, а третье запечатывает в очередной раз созданную из ничего историю, сразу же готовя место для следующей. Так и проходят года, это и есть объяснение, почему люди до сих пор не начали жаловаться на однообразность: не замечая отличия этой весны от прошлогодней сознательно, они все же его чувствуют. И звенит в воздухе радостное «Весна пришла!», не оставляя ни единого шанса уничижительному словечку «снова» протиснуться в приветствие.

Три чуда — и произойдёт сказка, и, осознав это, внезапно чувствуется тянущая тоска: неужели сказку так легко разложить на составляющие? Этот вопрос останется, наверное, без ответа, ведь точно известно лишь то, что разобранные вещи теряют свою притягательность, становясь совокупностью элементов. Так, сидя на коленях у мира и слушая сказку, не задумываешься, сколько в ней глав и персонажей, воспринимая её цельной, завершённой и совершенной, хотя мир бессовестно импровизирует, сам время от времени путаясь в собственных творениях. Но что-то хранит нас всех от разрушения волшебства. Возможно, само волшебство.

Сказка почти начинается, когда свет настольной соляной лампы прикасается прохладной рукой ко лбу — но все же, это ещё не начало, потому что жест получается слишком тревожным. Где есть забота, там неизменно обитает тревога, затаившись в каждом совершаемом движении и уже осуществлённом действии, заставляя чувствовать себя ещё более уязвимым вместо ожидаемой защищенности. Сказка не может начаться с беспокойства, потому что слушатели им проникнутся, начнут ёрзать на коленях у мира, и, какими бы те не были широкими, кто-то непременно свалится.

Так с чего же начинается весна?

Весеннюю страницу украшает пятно мороженого — и точно такое же есть на рубашке, которую так долго гладил по случаю первого тёплого воскресного утра. Захотелось почему-то именно клубничного мороженого, а до того, утром, захотелось почему-то надеть именно светло-голубую, почти белую рубашку. И теперь остаётся сидеть, созерцать расплывающиеся розовые разводы и вспоминать о закатах, а потом улыбаться, потому что весной всё делается с искренней улыбкой, и тот, в чьих глазах горит неподдельный интерес к каждому встреченному существу, приобретает поистине божественную способность извлекать из неудач поводы для светлой ностальгии. И, возведённый в статус полубога, этот счастливчик будет смеяться, раз за разом приговаривая: «Каким же я был дураком!», в очередной вспышке смеха запечатлевая гордость от своей глупости.

Весной все делается с искренней улыбкой и весной все делается из пастели: однажды, в начале марта я замечаю, что листы в блокноте для рисования пастелью заметно поредели. А потом, подойдя к окну, замечаешь, что небо уже не шелковое и даже не сатиновое, но шероховатое, и облака лежат легко-легко, от малейшего дуновения ветра на землю осыплются. Закат, вильнув розовым хвостом, исчезает за соседним домом, и можно легко поймать воришку листов за хвост, вот только незачем — ему они нужнее. Он, в отличие от меня, рисовать умеет. Так начинается весна: вопреки поверьям, не приносит в подоле цветочки-росточки, но элегантно прикарманивает все, что плохо лежит, и не чувствует угрызений совести, потому что весна, вообще-то, штука абстрактная — откуда у времени года совесть?

Лёд тает, и по реке начинают сновать остроносые корабли. Когда они первый раз после зимы пропалывают под мостом, то съеживаются от страха. И вот оно, первое чудо: под мостом просыпается от зимней спячки — не тролль и тем более не медведь — дракон! Да, под мостами обычно живут тролли, но мир выдумывает сказку на ходу, и только что созданный дракон страшно рад этой сумятице. Он обожает мосты и вибрация от проезжающих машин прекрасно убаюкивает, так что нетрудно представить, как рад этот дракон заполучить уютное местечко под мостом.

Под мостом просыпался дракон, а между домами на холмах потягивался вечный их обитатель, взъерошенный и жизнерадостный. На холмах жили вовсе не духи, а сквозняк, младший брат ветра. Он ставил подножки, пугал голубей и натыкался на прохожих, растрепывая им волосы и суматошно оправдываясь, что спросонья невнимательный. А потом, оставаясь наедине со старыми пожарными лестницами и голубятнями, смеялся до упаду, ехидно зыркая на небо, облаченное в украденные пастели — вот компания собралась!
А однажды от его хохота лестница развалилась, и холму так стыдно стало, что он в два раза уменьшился.

Это было второе чудо (хотя, скорее, безобразие — ворчали обломки лестницы), и мир, умиротворенно жмурясь, продолжал плести свои небылицы. И, как это обычно бывает, они находили неожиданное подтверждение, и назвать россказни мира абсурдом было как-то неловко, вот он и продолжал, упоённый своими же выдумками. Они выворачивались наизнанку, как карманы куртки, и вся мелочь терялась, прежде чем её успевали найти — а говорят, нет ничего приятнее, надев первый раз после зимы легкую куртку, обнаружить в её карманах ещё прошлогодние деньги.

Много чего говорят. Например, всем известно, что когда приходит весна, люди надевают пальто — глупости какие!
Всё наоборот.
Когда наденешь пальто, снимешь шапку и отморозишь уши, на следующий же день потеплеет.

Кто сказал, что чудеса должны быть хорошими? В этой увертюре к весне солировало сказочное невезение.
Такая уж это сказка — вся наперекосяк.

И весна пришла не в начале марта, а в конце.