Двое.

Двое.

Двое.

Перед Эллой Андреевной лежало заявление об уходе по собственному желанию - каллиграфический почерк, не характерный для доктора. Как она ненавидела сейчас это почерк, а еще сильнее текст!
Ухоженный красный ноготок цокнул по бумаге, она подняла на Гарина прекрасные злые глаза:
- Куда же ты едешь, Гарин? Как мы здесь без такого классного специалиста? У меня вообще от тебя зависимость, как от кофе по утрам.
- Ну, не преувеличивайте, госпожа Главный врач! На свое место я могу порекомендовать отличного педиатра. И Ваша кофемашина остается с Вами в целости и сохранности.
Взгляд Гарина, как обычно, был спокойным и немного насмешливым.
- Ты ведь знаешь, сейчас в Африке творится черт знает, что!
- Да, но условия контракта больно привлекательные.
- Послушай, Гарин...
- Слушаю.
Элла Андреевна переместила красный ноготок к мочке уха, потрогала изумрудик в изящной сережке и передумала:
- Ладно, ничего. Рабочий день закончен.
Одним порывом поставила размашистую подпись.
- Свободен. Хотя бы за Африканских детей теперь буду спокойна.

Когда за Гариным закрылась дверь, Элла Андреевна сумела досчитать только до восьми, и неподконтрольные слезы брызнули из глаз крупным горохом. Последний раз она так плакала, когда ей сообщили, что не сможет родить ребенка.
Обошлось. Замечательная дочь растет; правда, отец оказался проходимцем.
Может быть, и Гарин когда-нибудь все поймет. И вернется.

Гарин все понимал по своему: он улетал от Эллы, зная, что изумрудные сережки ему не потянуть.
Африка давала надежду.